Неточные совпадения
И, как всякий человек в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою
реальность. Люди шли очень быстро, небольшими группами, и, должно
быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли, как заплутавшиеся, — уже раза два Самгин заметил, что, свернув за угол в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала часто, как бы в такт шагам; женский голос спросил тоном обиды...
Самгин
был утомлен впечатлениями, и его уже не волновали все эти скорбные, испуганные, освещенные любопытством и блаженно тупенькие лица, мелькавшие на улице, обильно украшенной трехцветными флагами. Впечатления позволяли Климу хорошо чувствовать его весомость,
реальность. О причине катастрофы не думалось. Да, в сущности, причина
была понятна из рассказа Маракуева: люди бросились за «конфетками» и передавили друг друга. Это позволило Климу смотреть на них с высоты экипажа равнодушно и презрительно.
Пение удалялось, пятна флагов темнели, ветер нагнетал на людей острый холодок; в толпе образовались боковые движения направо, налево; люди уже, видимо, не могли целиком влезть в узкое горло улицы, а сзади на них все еще давила неисчерпаемая масса, в сумраке она стала одноцветно черной, еще плотнее, но теряла свою
реальность, и можно
было думать, что это она дышит холодным ветром.
[
Реальность этого факта подтверждается тем, что с тех пор сечение
было признано лучшим способом для взыскания недоимок.
Человеческая жизнь — сновидение, говорят философы-спиритуалисты, [Спиритуали́зм — реакционное идеалистическое учение, признающее истинной
реальностью дух, а не материю.] и если б они
были вполне логичны, то прибавили бы: и история — тоже сновидение.
Историческая жизнь
есть самостоятельная
реальность, и в ней
есть самостоятельные ценности.
Философски это сложный вопрос о
реальностях, которые не могут
быть признаны личностями.
Реальности, стоящие за словами, не могут
быть выявлены.
Так называемые «коллективные»
реальности должны
быть, конечно, признаны
реальностями совсем иного порядка, чем
реальность человеческой личности или даже
реальность животного.
Физическое насилие, завершающееся убийством, не
есть что-то само по себе существующее, как самостоятельная
реальность, — оно
есть знак духовного насилия, совершившегося в духовной действительности зла.
Человечество
есть некоторое положительное всеединство, и оно превратилось бы в пустую отвлеченность, если бы своим бытием угашало и упраздняло бытие всех входящих в него ступеней
реальности, индивидуальностей национальных и индивидуальностей личных.
Коммюнотарность
есть духовное начало людей, общность и братство в отношениях людей, и она совсем не означает какой-то
реальности, стоящей над людьми и ими командующей.
Наоборот, мифы гораздо динамичнее
реальности, и так всегда
было в истории.
Но с другой стороны, социализм
есть суровая и прозаическая
реальность,
есть необходимость в известный час истории.
Нужно прежде всего сказать, что истина не
есть соответствие в познающем объективно данной
реальности.
«Субъективность», противоположная истине и глубокой
реальности, «субъективность» замкнутая, неспособная к трансцендированию, к выходу из себя, и
есть как раз определяемость извне.
Но общество
есть некая
реальность.
В конце концов на большей глубине открывается, что Истина, целостная истина
есть Бог, что истина не
есть соотношение или тождество познающего, совершающего суждение субъекта и объективной
реальности, объективного бытия, а
есть вхождение в божественную жизнь, находящуюся по ту сторону субъекта и объекта.
Марксистская философия должна
быть определена, как философия praxis, акта, действия, но она дорожит
реальностью того материального мира, над которым работает субъект, человек, она восстает против идеализма, где лишь в мысли происходит победа над необходимостью и властью материального мира.
Коллектив
есть не
реальность, а известная направленность людей и групп, состояние, в котором они находятся.
Церковь
есть бесспорная
реальность, и
реальность духовно-мистическая, и
реальность социально-историческая.
Целостная истина
есть не отражение или соответствие
реальности мира.
Есть только один великий миф, связанный с великой
реальностью, миф о человеке, об его свободе, его творческой энергии, его богоподобии и его коммюнотарной связи с другими людьми и ближними.
Все материальное создается духовным, символизует духовное и не может
быть рассматриваемо, как самостоятельная
реальность.
Коллективизм же, как
было уже сказано,
есть отчуждение, экстериоризация сознания и совести, перенесение их на фиктивную
реальность коллектива.
Видимый мир не
есть навязанная нам и принуждающая нас
реальность, он обращен к свободе духа.
К таким
реальностям и ценностям принадлежит национальность, которая
есть категория конкретно-историческая, а не отвлеченно-социологическая.
Не может
быть сознание церкви, нации, класса, но может
быть церковное, национальное, классовое сознание людей, группирующихся в этого рода
реальности.
Только у славянофилов
была национальная идея, только они признавали
реальность народной души.
Но единое человечество не
есть только абстракция мысли, оно
есть известная ступень
реальности в человеческой жизни, высокое качество человека, его всеобъемлющая человечность.
Единое человечество не
есть существо, не
есть личность высокой иерархической ступени; она не имеет экзистенциального центра, не способна в своей сверхличной
реальности к страданию и радости.
Если отрицать ценность личности и сомневаться в ее
реальности, то ни о какой свободе не может
быть и речи.
— Да, отсутствие движения
есть отсутствие труда, — говорит Алексей Петрович, — потому что труд представляется в антропологическом анализе коренною формою движения, дающего основание и содержание всем другим формам: развлечению, отдыху, забаве, веселью; они без предшествующего труда не имеют
реальности.
Подполье
есть изнанка бытия, мнимая величина, получившая
реальность.
Однако от этого она не становится трансцендентальной иллюзией, ибо
есть реальное состояние некоей подлинной
реальности так же, напр., как не
есть иллюзия болезнь в организме, хотя она и не принадлежит к его существу, а
есть только его состояние.
Символическое искусство не разрывает связи двух миров, как это делает эстетический идеализм, примиряющийся на одной лишь художественной мечтательности, — оно прозревает эту связь,
есть мост от низшей
реальности к высшей, ad realiora.
Итак, в религиозном переживании дано — и в этом
есть самое его существо — непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной
реальности, дано чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного человека; человек в себе и чрез себя обретает новый мир, пред которым трепещет от страха, радости, любви, стыда, покаяния.
Но вместе с тем Бог
есть и Творец мира, Он живет и действует в мире, которому в качестве творения Божия принадлежит не модальное или акцидентальное, но вполне реальное, непризрачное бытие, ибо он реален
реальностью своего Творца.
Эта свобода должна мыслиться со всею
реальностью, как и время: если во времени каждый его момент
есть окно в вечность, как бы ее точка, то и в становлении чрез свободу мы имеем реальное касание вечности, рождение для нее.
«И громко вскрикнула» (очевидно, так сама она
была поражена
реальностью видения, которой не ожидала).
В Английской революции, как имеющей религиозную основу, народ еще рассматривается в качестве суверена ex iure divino, во Французской же, как и во всех дальнейших революциях, речь идет о неразгаданной, но для всех явной
реальности коллектива, воля которого священна, а потому и
есть высший источник правообразования.
И если
реальность установляется чувственностью или телесностью, которая, однако, не существует вне идеи, то чистая идеальность
есть призрачность или отвлеченность.
Ибо такое общее чувство
реальности, помимо частных ощущений, бесспорно существует и опознается металогически, и оно составляет непреодолимое, хотя и не логическое, препятствие для идеалистической метафизики типа Гегеля, который, хотя и в замаскированной форме, принужден
был капитулировать пред алогической стороной логического процесса.
В вечной же основе тварности самого различия между свободой и необходимостью, имеющего полную
реальность для твари, вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное тому, что мы имеем у Канта: у него свобода существует только для ноумена и ее в мире опыта нет, а всецело царит необходимость; по нашему же пониманию, свобода существует только там, где
есть необходимость, т. е. в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности, как нельзя ей приписать и необходимости.].
Мировому бытию может
быть, далее, приписана некоторая, хотя и ущербленная,
реальность, производная от Абсолютного; так стоит дело в системе статического пантеизма Спинозы, а также и динамического пантеизма Гартмана и Древса: мир возникает, согласно учению последних, вследствие некоторого «скандала» в абсолютном, — появления слепой и бессмысленной воли к бытию, вызвавшей против себя логическую реакцию в недрах абсолютного, причем для ликвидации этого недоразумения потребовался целый мировой процесс.
Благодаря своей связи с Космосом,
реальность коего и
есть Красота, искусство становится символическим.
Подобным же образом и догматы в том виде, как изучает их Dogmengeschichje [История догматов (нем.) — название фундаментального исследования А. Гарнака (т. 1–3, 1885–1889).],
суть лишь доктринальные тезисы, Lehrsätze [Научное положение, тезис (нем)], исторически обусловленные в своем возникновении, для религиозного же сознания они
суть символы встреч с Божеством, религиозные
реальности.
Софийность мира имеет для твари различную степень и глубину: в высшем своем аспекте это — Церковь, Богоматерь, Небесный Иерусалим, Новое Небо и Новая Земля; во внешнем, периферическом действии в космосе она
есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная, живое единство идеальности и
реальности, мыслимосТи и бытия, которого ищет новейшая спекулятивная философия (Фихте, Шеллинг, Гегель, неокантианство).
Другими словами, красота предполагает телесность вообще или
реальность вообще, которая,
будучи насквозь пронизана красотой, ощущается как запредельный идеям, алогический ее субстрат.
Как закруглилась бы фихтевская космогония, совершающаяся путем отражения я в зеркале не-я, если бы можно
было обойтись одними логическими импульсами и не надобился еще тот досадный «внешний толчок» [В «философии хозяйства» Булгаков писал: «Более всего Фихте повинен в том, что он уничтожает природу, превращая ее лишь в не-л и в «aüssere Anstoss» (внешний толчок> для я, и тем самым всю жизненную
реальность оставляет на долю я» (Булгаков С. Н. Философия хозяйства.